Мария

Мария сидит перед телевизором. Экран мерцает в темноте маленькой холодной кухни, а она вцепилась в табуретку негнущимися руками и смотрит прямо перед собой. Созвучно февральскому ветру гудит холодильник, на верхней полке дребезжит стеклянная бутылка с соевым соусом.

Это её жизнь.

Она смотрит прямо перед собой, и телевизор бросает на неё белый холодный свет. Свет её ни капельки не жалеет. Мария поднимает со стола пульт и делает звук потише, а потом вспоминает, что уже делала это минуту назад. Даже в беззвучном режиме, даже не глядя на экран, она знает, что он говорит, она видит, кем он стал. И ей стыдно.

Она хочет умереть, а потом хочет, чтобы умер он. И только последнее причиняет ей боль.

Мария сидит и наказывает себя этим холодным светом от экрана, этой тишиной. Мария не верит. Мария качает головой. Мария не живёт, не дышит, растворяясь в движениях знакомых губ, любимых губ.

—  Этого не может быть, — говорит Мария чуть громче и становится чуть легче.

В конце концов, звук телевизора выключен, мало ли что он там сказал. Ей могло показаться. Руки выпускают край табуретки, и Мария трёт ладони, где остались красные следы. Шипит на себя, поднимает голову, видит его глаза. Они смотрят на неё с экрана телевизора, но не замечают.

Мария выдыхает. Правда же, показалось. Теребит пульт в руке. Лучше бы выключить, он расстроится, если узнает, что она смотрела его обращение и не услышала, как он пересказывает историю. Он стал взрослым. Он стал, кем хотел. Теперь перед ним преклоняют голову и затаивают дыхание. Мало кто знает, как важно ему быть любимым.

Мария знает.

— Что случилось за эти 24 года, что меня нет рядом с тобой… мой мальчик? — кончиками пальцев она тянется к экрану телевизора.

Сын изменился, покрылся морщинами и серыми тенями, но она всё равно его любит. Она всегда будет его любить.

Он заканчивает речь и серьёзно смотрит на Марию.

— Всё будет хорошо, — улыбается она экрану и кивает.

И тут в груди что-то ухает.

Мария пытается сделать вдох, но ничего не получается. Воздух застревает в горле, и она бежит к окну, раздвигает шторы и тут же зажмуривается от яркого света. Глаза будто бы полоснули ножом и дотянулись лезвием до сердца. Она бросается обратно к телевизору, а он всё так же смотрит на неё и молчит.

«Что же это?!», — хочет крикнуть Мария, но голоса нет, сил нет. 

Она — вдруг — как одна из них: только преклоняет голову и молчит. А за окном идёт снег.

Серые снаряды падают на землю, и асфальт встаёт на дыбы. Ничего не слышно, будто выключили звук. Но снег всё идёт, снаряды всё падают и падают. Мария снова бежит к окну, выставляет дрожащие ладони, пытается это остановить или убедиться, что снег — неправда.

Снег! Здесь! Так быть не должно!

— Мама.

Мария замирает.

— Мама, так надо.

Снаряды касаются кончиков её пальцев, но не останавливаются. Мария не оставляет попытки всё исправить, она ещё верит.

— Мама.

Мария дёргает плечом, бросает:

— Ну, не мешай! Что же это такое?..

— Это то, что они заслужили.

— Никто! Никто такого не заслуживает, слышишь!

Мария оборачивается к телевизору. Холодный ветер развевает её влажные волосы.

— Что же ты наделал?!  — кричит она холодному свету. — Они никогда тебя не простят.

Он улыбается.

— Но ты ведь простишь, ты за меня попросишь.

— Я не смогу, — шепчет Мария и качает головой. — Как же стыдно, как же…

Он пожимает плечами, пиджак поднимается вверх-вниз. Он смотрит прямо, но думает о своём, о чём-то больше, важнее, и считает, что ей не понять.

Но Мария понимает.

Это она виновата, ей стыдно за себя. Это она слишком рано ушла, не поддержала, не сказала важное, слишком много работала, мало обнимала, не остановила, не смогла. Всегда не смогла. Поэтому теперь смотрит на этот снег и знает, что ничего не исправить, слишком поздно.

— Мы же теперь не увидимся, а я так ждала тебя здесь. Я бы обняла тебя, я бы обняла, я бы пожалела!

Где-то после «л» голос срывается на крик, такой долгий и пронзительный, что начинает болеть горло, заканчивается воздух. Плечи в пиджаке снова делают вверх-вниз. Ничего не исправишь.

— Я войду в историю, мама.

— Прекрати!

— Это важно.

Вверх-вниз. Мария бросается к телевизору, выдёргивает шнур из розетки и качает головой, шепчет себе что-то, что шепчут все матери, когда тяжело. А тяжело бывает часто. Достаёт из кармана картонку, смотрит, перестаёт шептать, но до сих пор не плачет.

— Ты… — Мария хватает воздух ртом. Он тёплый и тихий. — Ты…

С картонки на неё смотрит кошка из манки. На картонке рисуют силуэт кошки, мажут её клеем, а сверху посыпают манкой, и получается вот такая поделка. Маме. «В. П.» написано в уголке.

Мария водит рукой по этим буквам и по шершавости манки. Разве может быть стыдно за мальчика, который сделал тебе такую поделку? Что ты за мать?!

За окном четвёртый год идёт снег, а на тёмной кухне Мария водит рукой по манке и шепчет то, что шепчут все матери, когда больно:

— Я просто мало тебя обнимала. Вот сейчас обниму, и всё пройдёт. Всё пройдёт.

Всё пройдет. Когда-нибудь.